ВВЕДЕНИЕ. Искусственный интеллект (далее – ИИ) может значительно укрепить системы информационной безопасности государств, а также послужить дополнительным техническим средством совершения злонамеренных действий в так называемом киберпространстве. Стремясь получить конкурентное преимущество в цифровой сфере, государства начали инвестировать в оборонительные и наступательные автономные кибервозможности для защиты своих интересов и сдерживания потенциальных противников, что подстегнуло рост числа межгосударственных киберопераций. Статья посвящена не только проблемам применения существующих норм международного права в ситуациях злонамеренного использования ИИ государствами, но и процессу интерпретации этих норм различными субъектами и через эту интерпретацию кристаллизации общего (или, по крайней мере, сближающегося) понимания их применимости. Таким образом, в данной работе рассматривается путь к пониманию того, как нормы международного права о применении силы действуют в отношении киберопераций с использованием ИИ.
МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ. Настоящее исследование основано на работах как российских, так и зарубежных специалистов в области права международной информационной безопасности, а также на анализе документов и материалов групп правительственных экспертов под эгидой Организации Объединенных Наций и позиций государств. Помимо общенаучных методов (анализ, синтез, индукция и дедукция), в исследовании применяется теория транснационального правового процесса, которая рассматривает текущие дискуссии по соответствующим вопросам на различных площадках и в целом кооперацию различных акторов в процессе формирования правил ответственного использования ИИ государствами посредством взаимодействия, толкования и интернализации интерпретированных правовых идей и практик во внутренние правовые системы.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ. Международные усилия по разработке универсального свода правил ответственного поведения государств в киберпространстве пока не увенчались успехом. Проанализированная история обсуждения допустимых действий государств в киберпространстве позволяет предположить, что дискуссия, посвященная ИИ, в обозримом будущем будет развиваться вне контекста разработки всеобъемлющего международного договора. Вместо этого правовой ландшафт применения ИИ, судя по всему, будет формироваться на основе инструментов «мягкого права» и инициатив частного сектора, что повлечет за собой фрагментацию толкования и практики государств.
ОБСУЖДЕНИЕ И ВЫВОДЫ. Усложнение межгосударственных киберопераций технологиями ИИ поднимает дополнительные вопросы о действии международного права, в частности его норм о применении силы, в отношении киберинцидентов с использованием ИИ. Поскольку государства стремятся разработать и приобрести смертоносные автономные системы вооружений для поддержания стратегического паритета, что может дестабилизировать глобальную безопасность и повысить риск эскалации конфликтов, развертывание подобных систем и участие государств в кибероперациях с использованием ИИ способно привести к очередной гонке вооружений — на этот раз с применением ИИ. Это и другие политические и этические соображения говорят о целесообразности ограничения свободы действий государств в использовании ИИ. Однако на сегодняшний день стимулы для стран НАТО, Китая и России договориться о международном юридически обязательном документе, пресекающем использование ИИ в злонамеренных целях, представляются иллюзорными. Исходя из истории дискуссий о применении международного права в киберпространстве и разработке правил ответственного поведения государств, использующих информационно-коммуникационные технологии, можно предположить, что соответствующие дискуссии об ИИ, скорее всего, будут проходить вне рамок разработки международного договора. Таким образом, дальнейший анализ развития этого вопроса потребует изучения того, как транснациональные нормы, например те, что возникают из инструментов «мягкого права», практики государств и инициатив частного сектора, будут формировать международноправовой ландшафт применения ИИ.
ВВЕДЕНИЕ. Статья посвящена анализу концепции «киберсуверенитета» как совокупности юридических претензий и механизмов, посредством которых государства стремятся обеспечить контроль и защиту своих интересов в цифровой сфере. На фоне стремительного развития информационно-коммуникационных технологий, транснационального характера киберпространства и отсутствия единых международных норм усиливаются дискуссии о применимости классического понятия государственного суверенитета к цифровой среде. Рассматриваются различные подходы государств (Россия, Китай, США, страны Европейского союза (далее – ЕС) и др.) к регулированию киберпространства, подчеркивается рост значения кибербезопасности в международном праве, анализируется роль международных организаций (включая Организацию Объединенных Нация (далее – ООН)) и ключевых документов, таких как «Таллиннское руководство 2.0». МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ. Исследование основано на качественном анализе научной литературы, международно-правовых актов (Устав ООН, решения Международного суда ООН, доктринальные документы), национальных стратегий в области кибербезопасности (России, США, Китая и др.), а также сравнительном изучении практик и позиций государств в сфере киберсуверенитета. Использовались общенаучные и частнонаучные методы познания: анализ и синтез, системный и сравнительно-правовой подход, позволяющие выявить правовые пробелы и противоречия в регулировании цифровой среды. РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ. Проведенный анализ показывает, что государства все более стремятся проецировать классический суверенитет на киберпространство, развивая национальное законодательство и формируя самостоятельные киберюрисдикции. Эта тенденция отражается в стратегиях и доктринах ряда стран (Китай, Россия), которые пытаются обеспечить контроль над своим сегментом интернета. Одновременно сохраняется противоречие между государствами, выступающими за открытость и свободное функционирование сети (США, страны ЕС), и теми, кто считает приоритетным укрепление национального контроля в цифровой сфере. Выявлено, что на практике государствам трудно достичь единого понимания границ допустимого вмешательства и масштабов правомерного применения принципа невмешательства и суверенитета в кибероперациях. ОБСУЖДЕНИЯ И ВЫВОДЫ. Анализ свидетельствует о правовой неопределенности в определении киберопераций, нарушающих суверенитет, а также в квалификации кибершпионажа и кибератак низкой интенсивности. В рамках ООН и специальных групп экспертов (GGE, OEWG) ведется работа по согласованию подходов, однако единый универсальный механизм пока не выработан. Наиболее острые противоречия касаются признания суверенитета в цифровой сфере как самостоятельной нормы международного права и установления четких критериев допустимости киберопераций. Для преодоления правовых пробелов и снижения риска конфликтов необходимо формировать универсальные принципы, учитывающие специфику киберпространства, а также углублять международное сотрудничество, в том числе в области обмена информацией и выработки механизмов быстрого реагирования на киберугрозы.
ВВЕДЕНИЕ. Международно-правовой режим киберпространства сегодня нуждается в дополнительной правовой регламентации, поскольку по некоторым аспектам, в частности, по борьбе с киберпреступностью, до 2024 г. не был принят универсальный международный договор. По мнению автора, искусственное затягивание переговорного процесса обосновывается стремлением ряда государств заблаговременно «осваивать» новую территорию в международном праве, руководствуясь при этом положениями внутреннего нормативно-правового регулирования. Поскольку на уровне Организации Объединенных Наций (далее – ООН) у международного сообщества длительное время не было универсальных «механизмов воздействия» на неправомерную деятельность в киберпространстве, то количество совершаемых киберпреступлений стремительно возрастало, а киберпреступники, в свою очередь, использовали анонимность данного пространства для совершения кибератак. Признание государствами как первичными субъектами международного права проблемы роста кибернетической преступности в отсутствие действующего универсального источника международного права спустя более двадцати лет привело к созданию в 2024 г. нового документа – «Конвенции ООН против киберпреступности; укрепление международного сотрудничества в борьбе с определенными преступлениями, совершаемыми с использованием информационно-коммуникационных систем, и в обмене доказательствами в электронной форме, относящимися к серьезным преступлениям» (далее – Конвенция ООН против киберпреступности 2024 г.). Таким образом, в данной работе исследуется проблема толкования новой Конвенции как итогового и эффективного компромисса, к которому пришли государства.
МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ. В статье используются работы российских и зарубежных специалистов, исследующих положения Конвенции ООН против киберпреступности 2024 г., а также некоторые теоретические исследования в сфере международного уголовного права, посвященные проблеме применения государствами «принципа активной юрисдикции» и «принципа пассивной юрисдикции». Помимо общенаучных методов исследования (анализ, синтез, индукция и дедукция) автор использует специальные методы исследования (сравнительноправовой метод) для всестороннего изучения международно-правовой позиции государств по вопросу борьбы с киберпреступностью. Предметом исследования выступают международные отношения государств – членов ООН, связанные с сотрудничеством по пресечению и борьбе с кибернетической преступностью. К объекту исследования отнесена киберпреступность в государствах – членах ООН.
РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ. В результате исследования были выделены два основных проблемных аспекта реализации положений нового документа: применение «принципа пассивной юрисдикции» и вопрос, связанный с защитой персональных данных пользователей Интернета. Существует вероятность того, что вместо заявленной государствами цели – борьбы с преступностью, основные усилия данных субъектов будут направлены на отстаивание права толковать положения Конвенции против киберпреступности, руководствуясь нормами внутреннего законодательства, сужая при этом возможность конкретному пользователю получить защиту своих прав.
ОБСУЖДЕНИЕ И ВЫВОДЫ. Сегодня тенденции изменения международно-правового режима киберпространства диктуются не столько государствами как носителями суверенитета в отношении национального сегмента Интернета, сколько ведущими IT-компаниями и организациями, отстаивающими право на автономное регулирование с минимальным участием первичных субъектов международного права. Несмотря на принятие Генеральной Ассамблеей ООН Конвенции против киберпреступности, не приходится констатировать достижение компромисса, поскольку при составлении текста документа каждое государство по-разному воспринимало его итоговую цель. Некоторые государства скептически относятся к итоговому документу ООН и предпочитают использовать Будапештскую конвенцию 2001 г. как механизм по борьбе с преступлениями в киберпространстве. Основная проблема универсальной Конвенции касается толкования целого ряда положений, затрагивающих проблему применения «принципа пассивной юрисдикции», условий и гарантий соблюдения прав человека в случае привлечения к ответственности по политическим мотивам пользователей, а также возможности сотрудничества США, западных государств по данным вопросам с Россией и Китаем в текущих реалиях.